Вопрос — как контрольный в голову, проверка — есть ли там ещё хоть что-нибудь живое, способное чувствовать, или же ничего не осталось, кроме жёсткого следования самолично установленным правилам. Играми можно манипулировать: человеческое стадо легко меняет направление, стоит указать ему дорожку, и именно поэтому соревнования неизменно продолжаются, даже если среди 456 человек находится хотя бы сотня, кто не желает продолжать.

Ин-хо не хочет манипулировать собственным братом только затем, чтобы доказать свою правоту.

Он молча следить за тем, как Чжун-хо выходит на пятно света. Чжун-хо не может знать, что снайперы уже складывают свои винтовки в чехлы и покидают позиции по сигналу от своего Лидера, но эта показательная жертвенность неприятно отдаётся в груди. Мол, «смотри, я доверяю тебе жизнь, а ты можешь довериться мне?».

Один раз они уже стреляли друг в друга. Там, на обрыве. Чжун-хо стрелял потому что не знал, что на маской Ведущего находится Ин-хо; Ин-хо же стрелял, потому что ему нужно было создать видимость соблюдения правил для собственных подчинённых. "Те, кто не с нами — против нас". Всё просто. Ин-хо выстрелил, а затем уже попросил капитана Пака отрядить лодку на поиски упавшего тела. Выловить, спасти. Пулевое рядом с ключицей — не смертельно, но достаточно серьёзно, чтобы немедленно доставить в больницу.

Нет смысла врать, потому что Чжун-хо считает по микро-реакциям, так хорошо выученным за многие годы.

Выстрелил бы?

— Всё бы зависело от действий твоего подкрепления. Я бы не стал стрелять в тебя намеренно, но, возможно, мне бы пришлось.

И это такая же правда, как и то, что Ин-хо не достал револьвер даже тогда, когда увидел оружие в руках в зашедшего в комнату Чжун-хо. А мог бы, всего лишь заведи руку под пиджак и вытащи.

— От моей смерти ничего не изменится, — говорит Ин-хо и думает о том, что разговор повторяется. Он уже говорил те же самые слова, но не брату. А Ки-хуну. — Моё место займёт другой. Поэтому ты до сих пор не убил меня.

Будь это полугодом ранее, место занял бы человек, носивший звание Офицера. Северокореец, глушащий нервозность в алкоголе торговец органами, он варился во внутренней кухне Игр достаточно, чтобы добраться до руководящей должности. Однако, он мёртв благодаря Одиннадцатой. Ин-хо не знает наверняка, но предполагает это, учитывая, что Офицер не появился во время эвакуации, его рация продолжала молчать, а ещё он лучше подбирал игроков будучи когда-то вербовщиком, чем нанимал персонал впоследствии.

Ин-хо не думал, что будет настолько больно. Он оттягивал неминуемый разговор на как можно более неопределённый срок, чтобы, может быть, собраться с мыслями, продумать позицию, доводы, аргументы. Ни черта он не продумал. Всё равно больно.

И может сколько угодно болеть, но, как показала практика, примешивание эмоций делает только хуже.

подземелье дышало через его легкие. наверное, магам это давалось иначе; сисл и даже марсиль повелевали взмахом руки, потому что магией были полны их кровь, естество, узкие коридоры, бездонные расщелины, фонтаны до самого потолка. когда лайос блуждал по уровням, он не знал, насколько сложной песней была каждая мощеная улица. насколько трудным было ее воспевать. сисл и даже марсиль были магами — их хрупкие кости и злые слова на древних языках строили подземелье иначе.

в лайосе магии почти не было. она ютилась глубоко-глубоко в животе, еще толком не смея открыть глаза. марсиль пыталась до нее достучаться, но теперь горевать о ней не было никакого смысла. лайос сглотнул: магии в нем больше не было. стенки желудка сжимал нестерпимый голод. если в животе у него что-либо и было, то он давным-давно это переварил. сразу после демона, его толстой шкуры, его влажного алого мяса.

у людей было только их тело. подземелье плохо походило на его продолжение, но оно им было. улицы внутри города словно сетка хитросплетений вен и артерий, пещеры и горы были его тяжелыми неповоротливыми костями. хозяин подземелья уставал, уровни подчинялись лайосу с трудом. привыкшие к управлению искусной магией, теперь им приходилось терпеть почти грубую силу. церемониться не приходилось. голод сводил с ума существ посерьезнее. лайос никогда не забывал, что он был человеком, потому что никогда, по правде, не желал им быть.

первый подарок подземелья был самым желанным. когда-то давно его, может быть, было бы и достаточно. без какого-либо чувства меры: у уродливого монстра было три головы. оно ступало, заставляя каменные здания дрожать и осыпаться, как пряничные домики. оно плохо помнило, зачем шло — человек желал что-то видеть. запах живой плоти был таким редким и четким, что звучал в затхлом воздухе подземелья словно тревога. монстры шли к нему со всех концов пещеры, как полчища безмозглых мотыльков на свет огня, но человек запрещал им утолять свой голод, потому что его собственный был сильнее. три головы смотрели в одну точку, шесть глаз моргнули в унисон.

лайос не мог представить, кому еще он бы позволил спуститься так глубоко. от запаха дорогого друга сводило пустой желудок. его голос всегда был беспристрастен и строг, не дрогнул он и сейчас. человеку был дорог его старый друг, поэтому три головы не сдвинулись с места. уродливое создание, собрав все свое дружелюбие в кулак, даже не облизнулось. лайос видел следы утомительной сложной дороги на лице у шуро всеми своими глазами. когда-то он нехотя рассказывал неуклюжей северянке, что доставать меч из ножен без должной решимости — стыд для воина, смываемый только солью и кровью. лайос подслушивал. шуро не любил болтать о себе, как бы тоуден (не тот тоуден) не просил.

блеск меча и немигающих глаз был единственным источником света.

монстр развернулся, будто был разочарован. будто ждал чего-то большего, чем измученный человек с востока. пыль и грохот камней заполнили собой все тесное пространство, а темнота, осязаемая, плотная, сожрала в себя лайоса одним жадным глотком. на одно долгое мгновение с шуро осталась лишь тишина и тревога. он не был так отчаян, как желал, чтобы о нем думали. теперь лайос слышал биение его перепуганного сердца даже сквозь толщу земли.

— это не то, чего ты хочешь, — теперь ярче всего сияла его улыбка. резкая смена габаритов ощущалась странно, лайос к ней пока еще не привык. он все еще чувствовал себя громадиной, царапающей мордой потолок, несмотря на то, что теперь глаза шуро были на уровне его собственных. беспокойство и страх против предвкушения веселья.

стряхивая пыль, он провел ладонью по волосам, коротким, светлым, совершенно простым. шуро видел их тысячу раз, этот лайос должен был быть ему сильно привычнее. олух, которым тот его запомнил; человек, которым он больше не был.

— пойдем, я покажу, почему ты не справишься, — темнота снова съела его силуэт и оставила пасть раскрытой.

деструктивное поведение у собак выжигают ударами тока. до предела поводок — панический страх до самой асфиксии. болью расплачиваться за ошибки, уже на инстинктах. но с людьми так поступать не принято, с пометкой о «гуманности» или библейскими заповедями. им выписывают круглый и блёкло-жёлтый брекспипразол или вытянутые капсулы карипразина. подбирают тщательно, искореняют каждое побочное. платишь копейками — рвотой на ободке унитаза или ломающей кости акатизией. а иногда хочется пулей промеж глаз.

в живот — больнее. но тодд всё равно не стреляет.

следит издалека, будто ответ найдётся в лужах на асфальте. но ночь в готэме щедра только на вопросы. кто умрёт? кто сдастся первым? кажется важным, всё равно ускользает в каплях на мокрых прядях рыжих волос. нужно ближе, разорвать пролёгшую между ними мглу и молчание. мерный стук капель стихающего дождя. единственным звуком и движением, без дыхания. джейсон привык рвать зубами преграды. но чужой взгляд хуже зелёных вод.

сведёт с ума. ему придётся выстрелить.

но ровно 15 остаются беспробудными в этой промозглой ночи. возможно, хватило бы и одного, если действовать без промедления. но потёртый m9 тянет руку вниз, понуро смотрит дулом в те же треклятые лужи. всё равно кажется, что слышит выстрелы. каждый патрон — ему в голову. было бы славно: мазнуть алым по неопределённости дальнейших действий. вот только тодд не ищет смерти, она всегда сама его находит.

пронзит стрелой. на этот раз он выстрелит.

наверное, это дружба. или нечто более тяжёлое и вымученное, как земля на крышке гроба. сам себе забивает гвозди — лучше об этом не думать. особенно в этот ебаный момент, когда что-то болезненно трескается. впервые не в нём самом, расходится кривой улыбкой на столь знакомом лице. хочется что-то спросить. понять. устранить. спасти. но получается только поднять непослушную руку, взять на прицел.

всё равно промажет. стреляет только где-то в виске.

башка раскалывается, плотные стенки шлема кажутся тисками. но виноват в этом только он. вереница нарушенных законов, обещаний, запретов. чувствовать нужно злость. где-то на подкорке, привычной дозой яда, но всё равно до летального. его собственная ярость — чужая смерть. но сбоит, оставляет холодным в самый хуевый момент. остаётся только тоска. будто уже потерял, хоть и может почувствовать тепло своей кожей. но для этого надо подойти ближе. начать то, что станет финальной точкой.

хочется только вернуться. одна цель для выстрела на двоих.

вспомнить, чтобы послать к хуям всё лишнее. свои скребущие слабости, задравшую неопределённость, намертво прицепившуюся вину. сорваться с места так, чтобы оставить это позади. хватается за плечо, вместо рукояти пистолета. одергивает резко, будто это может пробудить их обоих от затянувшегося кошмара. не поможет — знает. но всё равно застывает в молчании, будто боясь спугнуть эту несуществующую пилюлю от нависшего дамоклова меча.

предсказуемо не работает. пустой взгляд — будто уже словил выстрел.

нахуя только читал столько книг. слова найти никак не получается, всё сводится к одному. слову. посылу. приказу. очнись, очнись, очнись. не нужно быть гением, чтобы понять, что этого недостаточно. никогда не будет. паникой на мысли — последний шанс. единственный из тех, что у него уже не отнимут. поэтому сжимает руку сильнее, тянет харпера ближе к себе. могли бы глаза в глаза, но видно только красный. может, потому что проще спрятать то, что и так очевидно. может, потому что под маской проще найти смелость.

— насколько всё пошло по пизде?

не красноречиво, но всё равно о главном. то, что не даёт спать по ночам. только вот от ответа зависит почти целое ни-ху-я. он всё равно попытается вернуть. не отпустит, не оставит, не закончит. его воспитывали, как собаку. деструктивное — ударом по челюсти. но так и останется псом. верным или эгоистичным — хороший вопрос. вот только так ли это важно.

останется рядом. пока кто-то из них не выстрелит.

ночь и день сливаются в одно, уродуются в кровавое месиво и не приносят ничего, кроме нескончаемой боли. время бодрствования путается со сном и наоборот. затаившиеся где-то глубоко внутри кошмарные создания выбираются наружу — снуют, набрасываются, вгрызаются в плоть, обгладывают до кости.

просыпается — хотя ему казалось, что он не спал — и отчетливо ощущает, как конечности ноют.

перед его распахнутыми глазами все еще витают эти образы — уже блеклые, но все еще — омерзительные.

глубокий вдох. медленный выдох. пытается прийти в себя и вернуть осознание реальности.

но реальность проступает нехотя — медленно, по кусочкам, почти надрывно.

десять минут, необходимые для возвращения восприятия [ и то — с помехами ], длятся почти вечность.

мир все еще — за толстым, непрозрачным стеклом, за пеленой визуального снега, с выкрученным на максимум шумом и сниженной контрастностью.

и это — лучшее, что он может получить.

уснуть повторно не получится — он в этом уверен, — и оттого думает, что можно отправиться в какой-нибудь бар и напиться до беспамятства. сорваться и отдаться порыву, перестать думать о чем-либо и утопить свои тревоги в темных ромовых водах.

но раздается звонок.

внутри — слепая, крохотная надежда на то, что это отто, — но он быстро давит ее, не желая разочаровываться раньше времени.

рука неуверенно тянется к телефону, лежащему на прикроватном столике.

он поднимает трубку.

( голос на другом конце провода — натужный, зажатый, бесчувственный — озвучивает то, что адриан не хотел бы слышать [ никогда ]. голос на другом конце провода вкрадчиво повторяет сказанное. )

боль сдавливает легкие.

мир коллапсирует.

//

дорога до больницы почти не запоминается.

автомобиль поглощает дорожную разметку со скоростью 50 километров в час — и как бы адриан ни молил ехать быстрее, водитель не соглашался.

натужный голос, который он слышал ранее, все еще безостановочно звучит в его мыслях, повторяя одно и то же.

отвлечься. ему просто нужно отвлечься. пытается сфокусировать взгляд на сжигаемом в неоновых огнях городе, на проносящихся мимо редких прохожих, на чем-то, что поможет не думать о недавнем телефонном звонке.

к тому моменту, как ему почти удается немного заглушить навязчивые мысли, машина останавливается перед клиникой.

все попытки прийти в себя превращаются в пепел — тело сковывается беспокойством, сжимается под ее давлением.

и все равно адриан выходит из автомобиля, проходит внутрь и позволяет работнику медучреждения довести себя до палаты.

когда дверь открывается, реальность проступает — алыми всполохами на белых простынях, белоснежностью бинтов и запахом смеси спирта и лекарств.

на мгновение — он забывает, что это такое — дышать.
на мгновение — он теряется в потоке чувств — и страха, и тревоги, и радости, [ и нежности? ] — и это слишком для него.
но это — лишь мгновение.

— старший брат... — срывается с языка почти неосознанно.

его распахнутые глаза неотрывно следят за отто — изучают, чтобы понять, насколько серьезны полученные травмы. и вроде бы — не все так плохо, отто _почти_ цел и сможет восстановиться.

— ты... в порядке? в плане — ничего серьезного, ведь так? — голос почти дрожит и искажается болью, истекая кровью.

он и сам не узнает свой собственный голос — точно так же, как и свое волнение, свою тревогу, свое беспокойство. нечто далекое и непривычное, но все же почему-то — его.

неуемная нежность, растекающаяся в то же время по венам, кажется почти предательством — и все равно задавить ее он не в силах.

рука невольно касается ладони отто — и под его пальцами ощущается биение чужой жизни, мягкость чужой кожи. адриан не отдергивает ее даже тогда, когда осознает, что не должен этого делать.

в полдень форбург троски всегда полон гомона, насыщен вонью сажи и пота. иштвану не нужно было напрягать уши, чтобы его отчетливо слышать; боль в голове отдавалась в ритм с биением сердца с самого утра, изгибала губы в оскале каждый раз, когда на глаза падал луч сучьего солнца. костоправские советы чаще отдыхать и плотнее кушать пригодились бы годами раньше, когда он мог себе позволить растекаться свиной тушей по постели и не вставать, покуда потребность в нужнике не заставит. нынче же… этот клоп, камергер, любил хвататься за живот и причитать, что без него крепость рухнет всем на голову, провалится в пекло ада и сгорит так, что даже пепла ни от кого не останется. бесполезный хер несомненно бы обнаружил, что времени в сутках на все его дела достаточно, если утрудился бы не проводить добрую его половину в попытках зарыться носом под служанские юбки.

если рай есть и ульрих даже там с владений бергова глаз спустить не может, иштван мог только понадеяться, что ему нравится зрелище. с его бесславной кончины прошел целый день, девица, старица и все, что между ними, остались на своих местах, ад под его ногами не разверзнулся. даже лучше, осталось достаточно времени, чтобы разверзнуть его под чужими. лишь бы не кричали. он был бы очень благодарен — не настолько, конечно, чтобы это озвучивать или велеть палачу над ними сжаливаться.
жижка и другие знали, на что шли. их матери могут заняться тетешканьем.

за все эти тяготы ему обещали сазаву; на редкость глухое местечко, выстроенное вокруг монастыря. ему обещали тишину. для такого, как он, это дар, который даже сигизмунд не мог преподнести… и все же, он намеревался. должно быть, тишина дивиша из тальмберга, гануша из липы и рацега из двоича могла купить бесценное.
временами иштван позволял себе об этом задуматься. усталый мозг рисовал скрещенные на стене мечи и пыль на них, особенно заметную под нежным утренним солнцем, невообразимую легкость без брони и оружия, давящих на плечи, стягивающих пояс, воркованье кухарок и служанок (тихое, вежливое, что-то, по его мнению, семейное), аромат похлебки с травами, сваренной в мытом котле и чистыми руками. вкусной, не просто съедобной.

тишина.

что-то, на что турки бы снова позарились. она обернулась бы пеплом во рту, заставила бы задохнуться осознанием, что подарили ему лишь затишье перед штурмом. в конце, прислужья семья похватала бы все, что не приколочено, разнеженный гарнизон поджал бы хвост, он и эрик остались бы неживыми более поучениями для всех, кто решается забыть свое место, осмеливается пожелать то, что для них не предназначено.

когда солнце сползло по небу кроваво-красным ошметком, затухло на горизонте всполохом, он послал за эриком. форбург наконец замолчал — пусть жижка и его бродяжки не выли так, как он опасался, даже после их кряхтений мгновение безмолствия было приятной переменой. иштван ждал, вслушивался в тихий треск горящего факела, ощущал, как тепло от него щиплет брови и ресницы, и отмечал, что чувствует нечто похожее на сожаление. бастард и правда старался держать свой рот на замке ради перебежчика, который посмеялся бы разве что над героической жертвой. не кобыленка ему жаль, а себя. оказаться на их незавидном месте проще, чем кажется.

иштван получил свое напоминание;
что-то назойливое, в грудь давящее, тихо настаивало, что эрик в нем нуждается не меньше.